Православный приход храма

Спаса Нерукотворного Образа

в Андрониковом монастыре

Официальный сайт прихода

Знаменный распев / Публикации


 

Б. П. Кутузов

 

БОЛЬШОЙ ЗНАМЕННЫЙ РАСПЕВ – МУЗЫКАЛЬНЫЙ ИСИХАЗМ

 

 

 

Показателем того, что знаменный распев и даже само слово «знаменный» чужды современному обществу является то, что  в радиопередачах, фильмах, рассказах о русской старине, говоря о древнерусском пении, сплошь и рядом называют его «знаменитый распев» – это понятней и ближе. Как говорится, слышал звон… 

 

Стихера большого распева, характерного монументальностью музыкальной формы, на «Господи возвах» службы иконе Божией Матери Одигитрии во вторник Светлой седмицы (никонианством служба эта выкинута) в расшифровке двузнаменником составляет 11 страниц. Никакой настоятель или предстоятель не позволит сегодня это пропеть на службе. А почему?.. Потому, что и настоятелям и предстоятелям знаменный распев также чужд, особенно большой распев.

 

Впрочем, и у старообрядцев эта стихера в монументальном формате большого распева тоже не прозвучит, ибо большой распев вышел у них из употребления все по той же причине – фактор времени, удлинять службу пространным распевом у них нет никакой возможности. Исторически сложилось так, что старообрядчество вынуждено было стать «аскетическим православием» (а иначе вряд ли бы и сохранилось), служба у них отправляется по монастырскому чину, без каких-либо сокращений и почти без применения приема литургического многогласия, или неединогласия (единственное, пожалуй, исключение – 17-я кафизма, читающаяся на отпевании «óтай»).

 

Известно, что сторонником единогласия и, следовательно, длинных служб по монастырскому чину был и протопоп Аввáкум, и некоторые его единомышленники. Однако церковный Поместный Собор 11 февраля 1649 года во главе с Патриархом Иосифом, порицая злоупотребления приемом литургического неединогласия (многогласия), не только не запретил его, но окончательно узаконил соборным постановлением именно по причине необходимости сокращения службы на приходах. Более подробно об этом – в нашей статье о продолжительности богослужений на церковном приходе[1].

 

Если служить по монастырскому чину, ничего не сокращая (принцип литургического неединогласия ныне прочно забыт), то – прощай большой распев.

 

Между тем большой-то знаменный распев и является самым ценным в духовном плане, являясь, можно сказать, музыкальным исихазмом, аналогом иконописного образа священного безмолвия в творениях Андрея Рублева, Дионисия, которого современники называли мудрым, и художников их круга.

 

Имена некоторых  творцов большого знаменного распева, которые сопоставимы по уровню значимости с Андреем Рублевым и его последователями, также известны – это Федор Христианин, митрополит Варлаам ( Василий Рогов), архим. Исайя (Лукошко) и их последователи.

 

Русь, ставшая Третьим Римом, богословствовала, в отличие от Византии, преимущественно практически, плодами чего стал сонм святых, устремлявшихся к нетварному, фаворскому свету и, как нечто вторичное, но сопутствующее – памятники древнерусской архитектуры, иконописи и музыки.

 

Если золотым веком русской иконописи считается эпоха XIV–XV веков, то золотым веком русской музыкальной иконописи, знаменного распева, можно считать XVI – первую половину XVII веков. Несмотря на единство стиля, развитие музыкального искусства, в силу своей специфики, отстает от искусства изобразительного примерно на один век.

 

На один же век отстает и открытие древнерусской музыки, знаменного распева. Если открытие русской иконы началось с наступлением XX  века, то открытие знаменного распева начинается лишь в наши дни, то есть в начале XXI века.

 

Большой знаменный распев – это, конечно, необычная музыка даже по сравнению с простым, столповым  распевом (может ли быть обычной музыка-молитва, музыкальный исихазм?), имеющая свои законы и цели. Музыкантов, впрочем, «необычной» музыкой не удивишь, они уже искушены не только додекафонией, но и алеаторикой, и политональностью, атональной и серийной музыкой и пр.

 

«Обычная» музыка для человека средних музыкальных познаний, теоретических и практических, это, прежде всего, музыка XVIII–XIX вв., Бах, венские классики, Бетховен, Моцарт и их последователи, русская музыка, Чайковский, Рахманинов и пр.

 

Если музыка этого времени и стиля предполагает развитие музыкальной формы какого-либо опуса (схематически: вступление, первая часть, кульминация, кода), то в большом знаменном распеве этого нет.

 

Идет свободное, неторопливое опевание опорных тонов преимущественно модальной структуры, само понятие тональности практически исчезает. Никаких порывов, никаких страстных страдательных или радостных переживаний, никакого развития, свойственного тональной музыке, наоборот – здесь покой, тишина, царство модальности. Никакой рефлексии и сомнений, цели давно определены, и задачи поставлены – работать надо. Соответственно заданной орбите полета. Парение. Как парит высоко над Землей в орбитальном полете космическая станция.

 

И медитация. Не безобъектная, как в дурной бесконечности буддизма, а сугубо конкретная, тема медитации дана в тексте стихиры – Святая Троица во едином Существе,  главный догмат христианства. Пожалуйте, углубленно и сосредоточенно  размышляйте о Святой Троице во едином Существе. Это выше слов и понятий? – Размышляйте (медитируйте, meditatio в переводе – размышлять) музыкально, музыка большого знаменного распева приходит вам на помощь.

 

То, что сказал об иконе И.А. Ильин, вполне может быть отнесено и к знаменным песнопениям, особенно к большому распеву:

 

«Икона является художественно данным средоточием религиозно-молитвенной медитации; чувственным началом сверхчувственного созерцания; священным обликом, сосредоточивающим на себе молитвенные “лучи” целых поколений страдающих, созерцающих и духовно-возносящихся душ; благодатною дверью к Богу, способной не только сосредоточивать духовные излучения людей, но по вере их – могущей и передавать им свыше всемогущие лучи Божией благодати (чудотворные иконы)»[2].

 

А. Позидис (Позов), врач и богослов, умерший в Штутгарте в 1984 году, назвал умное делание, Исусову молитву исихастов Логос-медитацией. В центре этой медитации Бог-Слово, Исус Христос. «В начале было Слово (Логос), и Слово было Богом»… Кстати, И. Ильин переводит Logoj – Разум, как это делалось со времен Платона, когда имелось ввиду духовное Первоначало, Божественный Разум. Тогда получается: «В начале был Разум…» А что скажут лингвисты, богословы – не лучше ли, и не правильнее ли так?.. Во всяком случае это понятнее.

 

Медитация вообще, по определению А. Позидиса, «есть сосредоточение на одной идее, образе, понятии или представлении».

Древнейшая форма медитации – погружение ума в Священное Писание, эта форма была излюбленной у всех христианских религиозных аскетов, отшельников и писателей.

 

Прп. Исаак Сирин пишет: «Постоянно упражняй себя в размышлении (meditatio), читая Божественные писания, с точным их разумением»[3].

 

Ниже, рассуждая об умном делании, он опять говорит о Божественном размышлении (meditatio), то есть медитации .

 

В литературе, поэзии, есть медитативная лирика (А. Фет и др.), в мире музыки есть также музыка медитативная (образцы которой, как бы островки созерцания, музыковеды находят у Рахманинова и др.).

 

Большой знаменный распев преимущественно медитативен, углубленно созерцателен.

 

Как поется в рождественском задостойнике:

«Подобаше убо нам удобь молчати, любовию же, Дево, песнь сложити силою обостренною дело есть драго»…

 

Это старый, дониконовский текст, новообрядный текст значительно ухудшен.

 

Большой распев – это песнь, сложенная силою сугубо обостренною. Если об удачно сложенных поэтических строках сказано: «ручная молния в руке» (Н. Рубцов), то что сказать о большом распеве, способном проникнуть в темные глубинные пласты подсознания, туда, «иде же гади, им же несть числа», ибо что иное может быть в сердце грешного человека? Но ведь  в этих же глубинах где-то и Рай, Царство Небесное, ибо сказано: «Царствие Божие внутри вас есть» (Лук. 17, 21).

 

Большой распев, сложенный силою обостренною, и дан человеку для того, чтобы изгнать гадов из своего сердца, да вселится туда Христос. Это и есть задача умно-сердечного делания, умной молитвы, в данном случае медитативной умно-музыкальной молитвы.

Дело военное, невидимая брань, борьба света и тьмы, добра и зла. Дать такое оружие, большой распев, духовному воину «дело есть драго», большое дело.

 

Толстовское непротивление – жалкая выдумка жалкого философа. Впрочем, философ этот своей теории  в жизни не следовал, в связи с чем А. Позидис назвал его лжепророком и лженепротивленцем:

 

«Лев Толстой, как попугай, повторял лищь формулы восточного неделания своих восточных махатм, с которыми он вел оживленную переписку, рабски следуя их указаниям. Но его чудовищная теория непротивления злу – только для других. Тот же Толстой разразился гневным письмом "Не могу молчать" по поводу некоторых современных ему общественно-политических событий, казавшихся ему злыми... Лжепророк и лженепротивленец Толстой отрицал и раскритиковал все: государство, общество, Церковь, религию, богословие, суд, науку, искусство, медицину. Никто другой не способствовал разрушению России в такой степени, как Толстой»[4].

 

Окончательными похоронами толстовского непротивленства явилась в 20-е годы прошлого века  книга И.А. Ильина «О сопротивлении злу силою».

 

Большой знаменный распев, однако, является оружием  сверхвысоких технологий, и многие ли его освоили? Не говоря уж о том, что самих-то духовных воинов, произволяющих и дерзающих выходить на единоборство с духом зла много ли? Уж хорошо и то, говорят, что есть еще ратники, идущие в общем строю, то есть – ходят в церковь, посты соблюдают, дома мало-мальски молитвенные правила отправляют.

 

Духовных ратников общего строя сегодня в России всего-то, по-видимому, 2–3 процента от всего населения. А Пересветы, Осляби и Дмитрии Донские не так часто встречались и ранее.

 

Дело в том, что Христос указал два пути. Путь первый – общий для всех, путь веры, молитвы и доброделания. Путь второй – аскетический, для духовных богатырей («будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный»), мистический, путь молитвенной медитации умного делания. Как говорит апостол: «Ревнуйте о дарах  бóльших, и я покажу вам путь еще превосходнейший» (1Кор. 12, 31). И далее: «держитеся любви, ревнуйте о дарах духовных» (1Кор. 13, 1).

 

В отношении к знаменному пению путь превосходнейший – это большой распев.

 

Исусова молитва (одно и в имени Спасителя более соответствует линии интроверзии) в сокращенном виде, всего из двух слов, «Господи, помилуй», вошла в богослужение и в общий молитвенный обиход. Полную молитву из семи слов в древности практически знали  апостолы, иноки и отшельники: «Господи, Исусе Христе, Сыне Божий помилуй мя».

 

Благодаря Григорию Синаиту в XIV веке метод медитативной Исусовой молитвы получает широкое распространение на Афоне и Салониках. Умная Исусова молитва получила новое название «исихастической молитвы» от слова «исихия» (покой) в трактате прп. Григория.

 

«Низведи ум в сердце, – пишет прп. Григорий, – и держи его в нем… непрестанно зови: Господи, Исусе Христе, помилуй мя!»[5]

Какова же техника большого распева?

 

Концентрация молитвы, интроверзия всех духовных сил, суггестия – всё на прорыв, всё для фронта, всё для победы. Ну, чем не тоталитарный режим, диктатура духа?.. Она и есть – собирание всех сил тримерии в одну точку.

 

Вообще концентрация, по А. Позидису, это активация духовного ума, собирание ума, рассеянного по космосу в помыслах и фантазиях, как бы фокусировка, и устремление его именно «силою обостренною» на внутренние объекты.

 

«Разсеянный мой ум собери, Господи, – поется в стихире 3-го гласа Октоиха на стиховне  в конце утрени в понедельник, – и оледеневшее сердце мое очисти».

 

Универсальным средством самособирания человека является молитва.

 

Концентрация невозможна без внимания. Одни органы чувств, без внимания, недостаточны, чтобы понять природу предмета. Без силы внимания невозможно стать ни художником, ни ученым, ни молитвенником. Контроль внимания при помощи силы воли также называется концентрацией.

 

«Все высшие творческие акты обусловлены концентрацией. Научная, философская, художественная и техническая интуиция есть плод концентрации»[6].

 

И. Ильин о внимании пишет следующее:

«Внимание осуществляется только соединенными силами души. Как солнечные лучи, собранные увеличительным стеклом в единую точку, вызывают в этой точке горение, так и силы души собираются в акте внимания и придают духу ту “раскаленность” и ту “прожигающую” силу, которые ему столь свойственны. Внемля, дух присутствует весь сразу в одном. Он собирается и сосредоточенно горит Предметом»[7].

 

В знаменном распеве  фокусировке и концентрации в значительной мере способствует монодия. Несмотря на парение, покой, созерцательность, попевки большого распева в некоторых его образцах удивительно динамичны и лаконичны (так и только так, ничего лишнего – признак высокого искусства). При достаточно большом хоре (на наш взгляд, не менее шести певцов) мощь чистой монодии в диатоническом строе производит впечатление четкого рисунка, вырезанного резцом на граните. Воистину «прожигающая» сила – концентрация, инверзия, суггестия, диктатура духа. Неотвратимое и грозное для врагов духовное оружие сверхвысоких технологий (увы! мало кто им пользуется сегодня, можно сказать, почти никто не пользуется).

 

Может ли быть музыка оружием, усомнится кто-то? Несомненно, может.

 

Вручая орден Почетного легиона русской эмигрантке Анне Бетулинской, по мужу Смирновой (во Франции она известна под псевдонимом как Анна Марли), в годы Второй мировой войны написавшей песню, ставшую гимном французских партизан, генерал де Голль сказал: «Вы дали оружие Франции». Муза французского Сопротивления после окончания войны, однако, не удостоилась рукопожатия от русского генерала, Жукова, – вряд ли по религиозной верности марксизму, слишком прост был для этого генерал, вероятно, просто боялся, как бы не прогневался Хозяин.

 

Большой распев при его исполнении требует повышенной сосредоточенности и внимания, ибо музыкальная форма его весьма сложна и необычна. Стоит певцу малейше отвлечься в помыслах – и будет ошибка, музыкальная форма рассыплется. Поэтому и особо труден большой распев для исполнения. Еще более трудно большой распев воспринимается на слух, поскольку внимание слушателя не привязано столь жестко к музыкальной форме, как у певца-исполнителя.

 

Большой распев заставляет быть повышенно сосредоточенным и повышенно внимательным. Для тех, кто не понимает сути дела и не подчиняется диктату распева, либо молится неправославным молитвенным актом, либо вообще не молится, все проходит мимо, впустую – отсюда потерянное время и раздражение на певчих: «не затягивайте службу»;  формальные придирки: «слова не понятны»; или: «не так поете» (они-то, не поющие и никогда не певшие, знают, как надо петь).

 

Исусова молитва монологична, повторяются одни и те же слова.

 

Марк Подвижник: «Не нужно многословия в молитве, но монология, то есть часто говорить одно и то же»[8].

 

Большой распев именно монологичен, для ищущих чисто музыкального развлечения, чувственных душевно-образных эмоций, он монотонен – медитативное повторение попевок (в большом распеве они особые, чаще всего из лица-попевки под названием «конец», большой кулизмы, фиты «кудрявой» 5-го гласа, обозначенной у М. Бражникова № 439[9]), отсутствие развития темы, отсутствие тонального тяготения, опевание опорных тонов, «декоративная» расцветка деталей и т. п.

 

Вообще «само понятие “пение” имеет в аскетической письменности значение сосредоточенного интонирования, необходимого для того, чтобы “погрузить ум в слова молитвы”»(И. Чудинова).

 

Концентрация есть длительное внимание. Для достижения высших духовных целей необходимо длительное напряжение всех сил человека, собранных в один фокус.

 

Вопрос длительности решается в большом распеве замедленным темпом и ритмом, отсюда монументальность музыкальной формы. Длительность звучания стихиры большого распева, по сравнению с обычным столповым распевом, в три-четыре раза больше, в связи с чем и возникают протесты тех, кто или не молится вообще, или молится неправославным молитвенным актом: не затягивайте службу. Движение идет зачастую целыми нотами и половинными – отсюда величественное, неторопливое звучание.

 

Впрочем песнопений большого распева в праздничной службе не так много, всего 2-3 стихиры, и не больше, потому что непрерывное внимание, непрерывная концентрация и интенция духовных сил невозможны.

 

И. Ильин об этом говорит так:

«Нельзя быть внимательным непрерывно, это утомляет душу и может ее переутомить. Но именно поэтому религиозный человек отдает свое внимание таким предметам и такому Предмету, который перерождает его душу, остается в ней и не покидает ее даже и тогда, когда приходит неизбежная волна “экстенсивности”, “рассеяния” или “отсутствия”: у суще-религиозного человека “быть” не прерывает “бытия”, земное не угашает небесного, несущественное не затмевает существа. Можно сказать: уходя от своего Предмета, он уносит Его в себе и с собой; изменяя свою “интенцию”, он не изменяет Богу; живя земным, он видит в нем Божии лучи и сам, не зная того, излучает их в мир»[10].

 

 «Непрестанно молитесь»(1Фес. 5, 17), – учит Апостол. Память о Боге вменяется в молитву, говорят православные подвижники. Поэтому можно сказать, что непрестанная молитва есть непрестанное памятование ума о Боге (свв. Климент Александрийский, Василий Великий). Именно в этом смысле следует понимать непрестанную молитву, как цель длительного напряжения в концентрации и интроверзии.

 

«Медитация наступает после того, – пишет А. Позидис, – как путем концентрации достигнуто предварительно бездействие внешнего ума. Такой внешне бездействующий ум, не отвлекаемый внешними предметами и внутренними чувствами, отрешенный от мира и собранный в самом себе, как сила направляется на определенный объект. Такой концентрированный ум сильнее обыкновенного ума, он проникает глубже, в самую сущность предмета и видит “вещь в себе”. Меняется характер движения ума. По учению Дионисия Ареопагита, вместо прямолинейных движений ума появляются спиральные и круговые движения, обладающие большей проникающей силой»[11].

 

Все это и имеет место в большом распеве.

 

В большом распеве ум отрешается и от внешнего мира, и от внутренних помыслов уже сложностью самого дела, необходимостью высшей сосредоточенности и концентрации внимания. Знаменные попевки характерны именно круговыми движениями, спиралевидным движениям можно уподобить странноголосие, или «странные голоса», когда происходит смещение звукоряда на ступень ниже (нисходящее странноголосие) или на ступень выше (восходящее странноголосие).  Музыкальной медиевистике времен М. Бражникова странные голоса еще не были известны. Некоторые современные исследователи поначалу приняли странноголосие за своего рода модуляции, однако проф. Ю.Н. Холопов доказал, что с понятием модуляции знаменное странноголосие ничего общего не имеет. Можно сказать более, странные голоса – это то, что наиболее отличает, отталкивает знаменный распев от западноевропейской музыки как чисто модальную систему. (У современных старообрядцев в связи с трехвековыми гонениями и техническими трудностями исполнения странноголосие ныне потеряно).

 

Для успешной борьбы с рассеянием ума и текучестью сознания нужна школа концентрации.

 

Жизнь в миру, в городах не способствует концентрации. Более полной и эффективной делает концентрацию жизнь в монастыре или пустыне. Именно поэтому религиозные подвижники как христиане, так и иных религий обрекали себя на полное или частичное отрешение от мира с полным или частичным уединением.

 

Большой знаменный распев является великолепной школой концентрации внимания и интроверзии.

 

Интроверзия – это обращение ума внутрь, «внутрь-пребывание», с собиранием всех чувств, воли и силы. «Кто не собирает со Мною, тот расточает» (Лук. 11, 23). Это путь от внешнего человека к внутреннему.

 

Сущность интроверзии, религиозного обращения внутрь себя видна из Евангельских слов: «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его» (Мф. 6, 33). Сказано и где искать: «Царствие Божие внутри вас есть» (Лук. 17, 21).

 

Если обычная внешняя молитва при известной регулярности, длительности и интенсивности ведет к религиозной интроверзии, собиранию рассыпанного, экстравертированного ума и, в конечном счете, к единению с Богом, то знаменный распев, и особенно большой распев, многократно усиливает эффективность собирания ума, интроверзии.

 

Рассеянный ум не способен к концентрации, он перестает молиться. Развлечение ума образами есть состояние обратное молитве и концентрации. По словам А. Позидиса, богослова, философа, но и профессионального врача, по-видимому, психиатра, высшую степень экстраверзии, рассеянности ума можно видеть в неврозах и психозах, когда все содержание сознания заполняют беспорядочные ассоциации и образы.

 

«Помыслы получают такую власть в уме, что возникают автоматически, непроизвольно, по привычке… Смятение, рассеяние, автоматизм и расслабление ума входят в клиническую картину шизофрении»[12].

 

О пленении и рабстве ума, подчиняющегося воле немощной плоти:

«Обращенный к суетному, спекулятивному знанию, он (ум) перерождается, становится множественным, не вмещает в себе Божественной простоты. Атеизм… есть признак гносеологического бессилия ума, не вмещающего в себя Идею Идей»[13].

 

Космофилия, любовь к миру и лжеименной мудрости, рассеянность и разбросанность приводят ум к функциональной расщепленности и диссоциации. Картину интеллектуального развращения в его время дает апостол Павел:

 

«Осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце, называя себя мудрыми, обезумели» (Рим. 1, 21-22). Вслед за этим омрачением и безумием следует осквернение тел и противоестественные грехи: «И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребное» (Рим. 1, 24). Далее апостол перечисляет эти непотребства (Рим. 1, 29-31).

 

Превратный, разбросанный, расщепленный и развращенный ум – это и есть ум экстравертированный.

 

«Соединение вновь в одну общую мыслительную функцию, – пишет А. Позидис, – осуществляется лишь в редкие мгновения напряжения ума в концентрации, в метафизическом, научном, художественном и техническом озарении. В эти мгновения “собирания себя” уму удается достигнуть своего первозданного единства в интуиции»[14].

 

Вот почему справедливо утверждение, что творчество имеет религиозные корни.

 

Прп. Исихий (V век): «Внимание есть сердечное непрестанное безмолвие от всякаго помысла, Христа Исуса Сына Божия и Бога присно, непрерывно и непрестанно единого Того точию призывающее»[15].

 

А вот как достигнуть этого непрестанного сердечного безмолвия? Большой распев и является практической школой внутреннего трезвения, сердечного безмолвия.

 

Большой распев в идеале и есть безмолвие от всякого помысла.

 

Как пишет исследователь, «звучание поющего голоса воспринимается как путь к молчанию: телесная молитва открывает движение к внутренней, сердечной молитве, к безмолвию “тишины животной”»[16].

 

Безмолвие есть, прежде всего, внутренняя отрешенность от окружающей среды, поэтому и в миру можно быть, как в пустыне.

Знаменный распев, и особенно большой распев, создавая отрешенность от мира, высшую сосредоточенность на едином на потребу создает также и эффект пустыни в смысле искусственного создания необходимых условий для достижения достаточно продолжительного состояния высшей сосредоточенности.

 

Это можно уподобить психосоматическим приемам, описываемым в методиках умного делания Григория Синаита, иноков Каллиста и Игнатия и других исихастов XIV века, как то: фиксирование взгляда на груди, синхронизация произношения слов молитвы с дыханием и пр.

 

В большом распеве пение идет по фитам, характерным большой протяженностью выпевания слогов в слове, когда продлевается длительность непрерывной фонации слова. Этим достигается эффект как бы остановки действия, остановки времени.

 

«Замедленная просодия текста, – пишет Г. Пожидаева, – подчеркивает необыденность звучания песнопения, она разрежена настолько, что как бы приостанавливает течение времени и привносит в звучание оттенок объективности. Отстранение от мирской суетности, устремленность к высшим сферам в певческой молитве, приближение характера пения к бесстрастному “ангелогласному” пению в самой полной мере находят выражение в сохранившихся памятниках большого распева, запечатлевших высшие художественные достижения русских мастеров XV–XVII веков»[17].

 

Взлет в стратосферу с ее безмолвием с отрывом от земного притяжения и всяческой земной суеты некоторые исследователи представляют так:

«Певец, начинающий в праздничной стихире выпевать знак “фита”, как бы утрачивает ощущение земного притяжения, телесной грузности и обретает особую душевную легкость – восхищение, взыграние, возможность в одно мгновение сердечной тишины и стояния мысли охватить внутренним слухом всю долготу песнопения и вобрать умом его внутренний потаенный смысл»[18].

 

Наставники христианской аскезы учили постепенности и последовательности в духовных упражнениях – путь деятельный и путь созерцания.

 

Прп. Исаак Сирин о деятельности и созерцании в Слове 2 пишет следующее:

«Деятельность крестная двоякая; по двоякости естества и она разделяется на две части. Одна, состоя в претерпении плотских скорбей (телесных лишений, неизбежных в борьбе со страстями), производимых действованием раздражительной части души, и есть, и называется, деятельность. А другая заключается в тонком делании ума, и в Божественном размышлении (meditatio), а также и в пребывании на молитве, и так далее; она совершается вожделевательною частию души, и называется созерцанием. И одна, то есть деятельность, очищает, по силе ревности,  страстную часть души, а вторая – действенность душевной любви, то есть естественное вожделение, которое просветляет умную часть души. Всякого человека, который прежде совершенного обучения в первой части, переходит к сей второй, привлекаемый ее сладостью, не говорю уже – своею леностию, постигает гнев (Божий) за то, что не умертвил прежде уды свои, яже на земли (Кол. 3, 5), то есть не уврачевал немощи помыслов терпеливым упражнением в делании крестного поношения, но дерзнул в уме своем возмечтать о славе крестной. Сие-то и значит сказанное древними святыми, что если ум вознамерится взойти на крест прежде, нежели чувства его, исцелясь от немощи, приидут в безмолвие, то постигает Божий гнев»[19].

 

В Слове 55 прп. Исаак пишет: «Поелику деятельность везде предшествует созерцанию, то невозможно кому-либо возвыситься до области этого высшего (то есть созерцания), если самым делом не исполнит прежде низшего (то есть деяния).

 

Приводит также высказывание некоего древнего святого:

«Блаженный Павел, когда узнал об учениках, которые пренебрегали заповедями и не препобедили страстей, но вожделевали блаженства в созерцании тайн, возможном по очищении, сказал им: совлекитесь сперва ветхого человека страстей, и тогда вожделевайте облечься в человека нового, обновляемого познанием тайн по подобию Господа»[20].

 

Итак, следует сначала совлечься ветхого человека и потом уж облекаться в нового (Кол. 3, 9-10).

 

Почему же образ священного безмолвия, запечатленный в иконе, а также в большом знаменном распеве  дается всем – и чистым, и нечистым? Как это понять, как осмыслить?

 

По-видимому, это надо воспринимать, во-первых, как Божественный подарок, так же как и Благую весть, Евангелие, которое ведь тоже звучит для всех – и чистых, и нечистых, хотя дается образ высшей святости: «будьте совершенны», и «непрестанно молитесь».

 

Подарок этот вдвойне дорог тем, что дает прикоснуться законным путем к созерцанию, к вечности  всем. Как поется и в кинонике Богоявления: «Явися благодать Божия спасительная всем человеком», то есть чистым и нечистым, добрым и злым. Ведь и солнце светит и дождь дождит по милосердию Божию тоже всем – и добрым, и злым.

 

Иконы великих иконописцев, где им удалось дать образ священного безмолвия, также доступны для обозрения всем.

 

Кто-то вмещает, а кто-то не вмещает, или по Апостолу: кто духовен, тот разумеет,  а «кто не разумеет – пусть не разумеет» (1Кор. 14, 38).

 

Очень для немногих, для Павла Флоренского, например, рублевская Троица стала ясным и достаточным свидетельством бытия Божия («есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог»[21]), но для многих потусторонний мир остается закрытым, поэтому-то в Третьяковке и нет толп народа перед знаменитой иконой.

 

То же самое и большой распев – он не для многих, для большинства, пожалуй, он «потеря времени».

 

Однако «ревнуйте о дарах бóльших… ревнуйте о дарах духовных»…

 

А. Позидис, глубоко изучавший методики Исусовой молитвы, пишет:

«Если само христианство в мире сем есть перманентное чудо, то умное делание есть чудо в чуде»[22].

 

Перефразируя, можно сказать также, что если знаменный распев – чудо, то большой знаменный распев есть чудо в чуде.

 

При достижении созерцания уже «не молитвою молится ум», как пишет преп. Исаак Сирин. «Святые в будущем веке, когда ум их поглощен Духом, не молитвою молятся, но с изумлением водворяются в веселящей их славе»[23].

 

Он объясняет подробнее: «Иное дело – молитва, а иное – созерцание в молитве, хотя молитва и созерцание заимствуют себе начало друг в друге. Молитва есть сеяние, а созерцание – собирание рукоятей, при котором жнущий приводится в изумление неизглаголанным видением, как из малых и голых посеянных им зерен вдруг произросли пред ним такие красивые класы»[24].

 

Большой знаменный распев – это уже созерцание, где словесный текст отступает на второй план, а на первом плане – музыка, выражающая то, что словами не выразить.

 

 

 

Понятие «подсознание» в науке появилось сравнительно не так давно. Ввели его в научный обиход психологи, психотерапевты типа З. Фрейда и ученых его круга. Первоначально вопрос стоял практически: как лечить психические расстройства, неврастению, шизофрению и т.п.

 

Как считает А. Позидис, современная наука приближается к древнецерковной антропологии, поскольку ставит психоанализу и психотерапии те же задачи и цели, какие ставит себе религиозная медитация, признает универсальное значение внимания, концентрации и собирания в психической жизни и психическом здоровье человека.

 

«Фрейд считал, – пишет А. Позидис, – что психоанализ осветил все глубины душевной жизни и вывел на поверхность сознания всё психически подавленное, но это только идеал, и последующая психоаналитическая практика показала, как она далека от этого идеала»[25].

 

Впоследствии выяснилось, что фрейдовский психоанализ не является панацеей от всех бед в психиатрии, оставляя незатронутыми глубочайшие слои духовной жизни (и это показательно, ибо Фрейд был атеист). Тогда некоторые западные научные круги обратились к методу медитации. А поскольку собственных образцов еще не было, древнецерковный метод был почти неизвестен, а средневековый забыт, то и пришлось обратиться к готовым восточным образцам типа йоги. Затем появились и собственные школы медитации: Юнга, Гаппиха Риттера, Гейера, Риттельмайера и др. И активно медитирующий Запад, фактически под руководством восточных махатм, погрузился в сумерки подсознания. Оракулов надо выбирать осмотрительно – Фрейд и махатмы куда могут завести?.. Бóльшую часть своей жизни проживший на Западе, А. Позидис утверждает: «Запад – руины духа, руины души».

 

«Современная медитирующая Европа находится почти вся под микрокосмическими и демонскими влияниями и беспомощна в борьбе с пробуждающимися сумерками подсознания»[26].

 

Некоторые, из практикующих медитацию в восточно-индуистском варианте (или формате, как некоторые скажут сегодня), поняли, что дело здесь не ограничивается лишь терапевтическим воздействием, но что «имеет место погружение в различные слои подсознания и пробуждение к жизни различных сил, существ и сущностей, скрытых в различных слоях подсознания»[27].

 

Запад выступает в роли медитирующего простака, который дает свободу злому духу, но, не умея им управлять, становится его жертвою.

 

Знание от противного часто бывает убедительнее и доступнее, чем знание самого предмета. Так, познание буддийско-индуистской медитации кое-кому открыло глаза на древнецерковную православную Логос-медитацию, умное делание, как подлинно спасительный путь.

 

«От сравнения древнецерковной медитативной “науки Исуса” с индуизмом, – пишет А. Позидис, – выиграло понимание первой, и в этом, быть может, заключается все значение индуизма для Европы наших дней»[28].

 

Д. Сэлинджер, автор известного бестселлера «The catcher in the rye» (в русском  издании «Над пропастью во ржи»), после знакомства с восточными медитациями (йога, дзен-буддизм), в 40-50-ых годах под влиянием русской книги «Откровенные рассказы странника духовному отцу» сделался горячим поборником православной Исусовой молитвы.

 

Музыка не нуждается в переводчике. Может быть, западному человеку, искушенному в различных методах медитации, большой знаменный распев также явится откровением и путеводителем к спасению?

 

Главное возражение неофитов по поводу большого распева – непонятен текст. Действительно, как уже говорилось, текст в большом распеве отходит на второй план, на первом месте доминируют музыкальные медитации. По этому поводу представляется также уместным привести высказывание С. Ершова в его статье «Концепция православной психотерапии»:

 

«Русский философ и священник Павел Флоренский вообще рассматривал ритм, темп и интонацию как древнейшие и существенные части богослужения… И если ритм, темп и интонация соблюдены, то чтение, пение, молитва производят свое очищающее действие на души людей, хотя бы содержание всего воспринималось на подсознательном уровне»[29].

 

Наиболее значительным памятником большого знаменного распева представлялись до сих пор Евангельские стихеры Федора Христианина, всестороннему исследованию которых посвящена монография М. Бражникова «Федор Крестьянин. Стихиры» (М., 1974).

 

Большой распев в охвате всех двунадесятых праздников (по две-три стихиры на каждый праздник) нам известен  по расшифровкам М. Бражниковым рукописи конца XVII века Кирилло-Белозерского собрания, находящейся в Российской национальной библиотеке (Петербург) под шифром Кир. № 663/920. Эти расшифровки изданы М. Бражниковым в сборниках «Новые памятники знаменного распева» (Л. 1967) и «Памятники знаменного распева» (Л. 1974).

 

Однако текст указанной рукописи подпорчен так называемой «никоновской» правкой, кроме того подпорчен приведением текста к  «наречному» пению, что сделало его исполненеие в стиле большого распева почти невозможным.

 

Реставрация этих стихир в процессе богослужений с 1990 по 2010 год, приведение их к наонному варианту, была произведена в Спасском соборе Андроникова монастыря, что позволяет теперь использовать их в богослужебной практике.

 

К сожалению, стихиры большого распева двунадесятых праздников и блаженны даны М. Бражниковым не двознаменником (с наличием крюковой семиографии поверх  круглых нот), а лишь в современной пятилинейной нотации. Дальнейшее уточнение реставрации этих музыкальных памятников возможно, конечно, лишь с использованием и изучением их знаменной семиографии, имеющейся в рукописи Кирилло-Белозерского собрания.

 

Двознаменник всегда дает возможность исправления недочетов первичной расшифровки, каковые (недочеты) почти всегда имеются даже и у знатоков знаменного пения, расшифровывающих певческие рукописи с высокой степенью точности, как М. Бражников.

 

Уточнение расшифровки и реставрации этих стихир необходимо прежде всего по той причине, что исполнение песнопений большого распева возможно лишь при наонном (растяжноречном) пении, а рукопись № 663/920 была когда-то приведена к наречному пению, то есть фактически подпорчена. Необходимо вернуться к изначальному, наонному, подлиннику, и в этом суть реставрации. Кроме того, некоторые места бражниковских расшифровок (их не так много) спорны, и также требуют уточнения, что возможно, как уже говорилось выше, лишь в процессе изучения крюковой нотации памятника.

 

Предварительная реставрация этих стихер, приведение их к наонному варианту, произведена в Спасском соборе Андроникова монастыря, что позволяет использовать их в богослужении.

 

Расшифровка (или, точнее, реставрация) Евангельских стихир Федора Христианина, предложенная  М. Бражниковым, была уточнена в 2008 г. в Спасском соборе Андроникова монастыря.

Встречаются стихиры большого распева и в годовом  цикле знаменного пения, изданного старообрядцами-беспоповцами в Риге в 2007 г.

 

Ценнейший музыкальный памятник древнерусского певческого искусства, которому, по-видимому следует отдать пальму первенства среди выявленных образцов певческих рукописей большого распева, – это Триодь постная и цветная, рукопись середины XVII века с пометной нотацией, хранящаяся в Российском государственном Архиве древних актов (РГАДА, ф. 188, № 1683).

 

Упоминавшаяся в начале статьи монументальная стихера из службы иконе Божией Матери Одигитрии именно из этой рукописи.

 

Наиболее идентично догматики восьми гласов и Богородичны на стиховне большого распева Федора Христианина сохранились, дойдя до нашего времени, в поморской рукописи XVIII века, хранящейся в Государственной публичной  исторической библиотеке (ГПИБ, ОИК, № 152). Расшифровка этих догматиков и Богородичнов с последующим использованием их на богослужениях сделаны в 1996 г. в Спасском соборе Андроникова монастыря. Предлагаемый Г. Пожидаевой в ее книге «Певческие традиции  Древней Руси», М. 2007,  рукописный источник новообрядческого извода догматиков Федора Христианина последней четверти XVII века, хранящийся в рукописном отделе Российской государственной библиотеки (РГБ, собр. Разумовского, ф. 379, № 4), безнадежно деформирован в сторону ухудшения как в текстовом, так и в музыкальном отношении. Наиболее успешные и строгие хранители древнерусской музыкальной культуры – старообрядцы беспоповцы-поморцы.

 

Как и обычный, большой знаменный распев имеет попевочное строение. Весьма часто употребляются большие кулизмы второго, пятого и шестого гласов. Однако кроме обычных попевок появляются  специфические попевки большого распева – попевки-фиты.

 

Попевки-фиты большого распева отличаются от обычных фит большей монументальностью, экспрессией, свободой формообразования и пластичностью.

 

 

20011 – 2013

Саврасово – Москва

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

[1] Кутузов Б.П. Прием литургического многогласия, или можно ли на приходе служить по-монастырски, ничего не сокращая (к вопросу о продолжительности богослужений на церковном приходе) // Журнвл Московской Патриархии. М., 1999. №  5. С. 73.

[2] Ильин И.А. Аксиомы религиозного опыта. М., 1993. С. 279.

[3] Исаак Сирин. Слова подвижнические. М., 1993 ( репринт с изд. Т.-С.Л. 1911). С. 11.

[4] Позидис (Позов) А.С. Основы древнецерковной антропологии. Т.2. Изд. С.-Петербургского университета. СПб., 2008. (Авт. изд. – Мадрид, 1965). С. 230-231.

[5] Добротолюбие (на славянском языке). Т.1. М., 2001. С. 220.

[6] Позидис (Позов) А.С. Сокровище ума и сердца. Волгоград. 2005 (Авторский заголовок: Логос-медитация древней Церкви (умное делание), Мюнхен, 1964). С. 23.

[7] Ильин… С. 189.

[8] Там же. С. 104.

[9] Бражников М.В. Лица и фиты знаменного распева. Л., 1984. С. 215.

[10] Ильин… С.190.

[11] Там же. С. 50.

[12]  Позидис (Позов) А.С. Основы древнецерковной антропологии. Т.1. Изд. С.-Петербургского университета. СПб., 2008. (Авт. изд. – Мадрид, 1965). С. 421.

[13] Там же.

[14] Там же. С. 423.

[15] Добротолюбие…  С. 257.

[16] Чудинова И.А. Время безмолвия (музыка в монастырском уставе). СПб., 2003. С. 57.

[17] Пожидаева Г.А. Пространные распевы Древней Руси XI–XVII веков. М., 1999. С. 110.

[18] Чудинова... С. 56.

[19] Исаак Сирин… С.12-13.

[20] Там же. С. 274-275.

[21] Флоренский Павел А., свящ. Иконостас // Избранные труды по искусству. М., 1996. С. 103.

[22] Позидис… Сокровище ума… С. 116.

[23] Исаак Сирин… С. 61, 64.

[24] Там же.

[25] Позидис…Основы… Т.2. С.279.

[26] Там же. С. 283.

[27] Там же.

[28] Позидис… Основы… Т.1. С. 10.

[29] С.А. Ершов. Концепция православной психотерапии // Позидис… Основы… Т.1. Приложение. С.559.


To Top